www.uzluga.ru
добавить свой файл
Неклюдова Вера Васильевна,
старшая сестра и учредительница сестричества
при Александро-Невской церкви в Париже, 31.08.1862—1935


Митрополит Евлогий оставил в своих мемуарах рассказ об этой замечательной женщине:

«По примеру Берлина, мне хотелось организовать сестричество и в Париже. Господь послал подходящего человека — Веру Васильевну Неклюдову.

В. В. Неклюдова была личность незаурядная. Старая девица, институтка, фрейлина, она имела за собой опыт общественной работы. Во время войны она состояла в Стокгольме в организации Красного Креста, взявшего на себя попечение о наших военнопленных в Германии и Австрии: через В. В. шла вся переписка с лагерями. Мать ее по происхождению была гречанка, и это сказалось на темпераменте В. В. Экспансивная, горячая, она имела редкий дар воодушевления, которое невольно передавалось и ее сотрудницам. Некоторая нервность обусловливала неровность ее характера: восхищение каким-нибудь человеком сменялось ополчением против него, обожание — неожиданным «ноги моей не будет!» Душа чистая, добрая, преисполненная идеализма и редкая по цельности. Ко мне она относилась с глубокой преданностью. Новому делу она отдалась самоотверженно, и работа быстро и успешно наладилась. Пока В. В. была старшей сестрой, жизнь в сестричестве била ключом.

Сестры заботились о порядке в храме, украшали его в праздники зеленью или цветами, ведали починкой облачений.

Отмечу и просветительную деятельность сестричества. Оно создало «четверговую» церковно-приходскую школу в здании русской гимназии. Здесь детей обучали Закону Божию, русскому языку, географии и истории России. В те годы школа работала успешно. В. В. Неклюдова каждый четверг бывала там и лично следила за всем. Стоило законоучителю о. Николаю Сахарову запоздать на несколько минут к «матушке» — телефонный звонок: «верны ли Ваши часы? Уже 2 часа, а батюшки нет...»

Первые летние колонии для эмигрантской детворы возникли тоже по инициативе В. В. и ее трудами совместно с сестрами. Великое благодеяние! Сколько детей, протомившись весь год в подвалах, либо в мансардах, попадали на лоно природы, на свежий воздух и простор! Устраивали сестры для детей и «елочки» на Рождестве и разговенье на Пасхе.

Все эти начинания требовали расходов. Приходилось обращаться к добрым людям за пожертвованиями. Тут В. В. была неутомима. Бывало всех обегает, всех обклянчит, претерпит немало неприятностей, а деньги все же соберет. В одном банке директор, какой-то грек, приказал секретарю: «дайте ей 10 франков», В. В. вскипела: «от себя Вам дам 10 франков!..»

Очень широко развило сестричество благотворительную деятельность. Сестры собирали ношеное платье, белье, обувь и раздавали нуждающимся: оказывали и денежную помощь. Посещали они и одиноких русских в больницах, приносили им на Пасхе куличи, яйца; хоронили безродных больных. Тогда денег еще на все хватало. Были взносы, были пожертвования. Дежурную сестру с тарелочкой «на бедных прихода» неизменно можно было видеть в притворе храма за всеми церковными службами, а эмиграция поначалу денег на добрые дела не жалела. Ежегодно в кассу сестричества притекало тысяч 50—60 — сумма огромная по сравнению с последними годами.

Раз в неделю вечером, по пятницам, сестры собирались ко мне на чай. Бывали доклады, потом следовали по поводу них беседы...»

Некрасов Виктор Платонович, 17.06.1911—3.09.1987

С этим милым, обаятельным человеком я познакомился 30 лет тому назад на коктебельской набережной южным вечером, когда море и горы так чудно меняют там свой цвет каждые четверть часа... Конечно, я слышал о нем и раньше, еще восторженным школьником читал его знаменитый роман о войне (книгу «В окопах Сталинграда»; это, как считают и ныне, очень честная, а может, даже и лучшая книга о минувшей войне, удостоенная вдобавок высшей тогдашней премии, Сталинской), читал позднее забавную историю (придуманную, конечно) о визите в дом Булгаковых на Андреевском спуске в Киеве и, наконец, его нашумевшие очерки о зарубежных поездках — во Францию в Италию в США: как я теперь понимаю, вполне советские, поскольку вполне «антисоветские», безоглядно восторженные, достаточно поверхностные, но до крайности симпатичные, искренние, ведь он и человек был благожелательный, веселый, добрый и смелый тоже — за его смелые зарубежные восторги ему и досталось, кстати, потом от грубого литературознавца Н. Хрущева. Любопытно, что и позднее, живя во Франции, он продолжал писать о Западе так же восторженно, как раньше, но позднее меня это уже коробило, впрочем, готов признать, что я был не прав: Некрасов был легкий человек и умел радоваться жизни в любой ситуации, может, за это его и любили. Что же до нашего с ним общения в Коктебеле, то я, непьющий, провожал его обычно до винного ларька и сдавал другим почитателям и собеседникам-собутыльникам, с которыми ему было веселей, — а все же нам удавалось каждый раз поговорить немного: он был на редкость обаятельный, благородный и смелый человек...

Кстати, о его смелости и благородстве. Однажды, приехав из Франции на Украину, я отдыхал с сыном в Доме писателей под Киевом (в Ирпене, воспетом Пастернаком), и как-то в столовой ко мне подошла очень пожилая и очень нервная киевская поэтесса (кажется, фамилия ее была Балясная) и спросила, как там Вика в Париже (все знакомые звали его Вика). Потом она сказала, что это самый благородный человек на свете, потому что когда ее травили в Союзе писателей в качестве еврейки (было такое указание от хозяев Союза), то никто к ней не подошел, все боялись, а Вика подошел, и приехал к ней домой, и утешал, и помогал. Он был очень порядочный человек — это всегда высоко ценилось в России (на Западе к этому понятию, похоже, относятся с безразличием), особенно в эпоху предательства и страха. Самого Некрасова тоже травили позднее в Киеве и в Москве партийные власти, у него был обыск, за ним следили «органы», а в 1974 году он был выслан из России на Запад. В эмиграции Некрасов написал еще несколько книг, печатался в журналах, не слишком нуждался, имел должность в журнале «Континент», выступал на «Свободе». Он жил в окружении семьи, его опекали две милые и небедные русские парижанки — Жанна и Неля, у него было множество друзей и всегда хватало собутыльников. Посещали его и приезжие друзья — москвичи и киевляне. Он обладал запасом оптимизма и, главное, терпимости, что не часто бывает с русскими, особенно с русско-советскими людьми...

Он перенес здесь операцию, поправился, заболел снова и умер от рака 76 лет от роду. Мне рассказывала Вера Семеновна Клячкина, что ей позвонила ее старшая сестра и спросила, нельзя ли в могилу их младшенькой, Романы, положить какого-то русского писателя, говорят, очень хороший человек. Сестры Клячкины дали согласие, и Виктора Платоновича положили в могилу Ромы Клячкиной (№ 2461), ибо места на русском кладбище не было... Слушая Веру Семеновну, я вспоминал здешние рассказы о том, что надменный Набоков не захотел повидаться с Некрасовым, и я подумал, что судьба подшутила над шутником Набоковым. Когда-то в Берлине молодой Набоков влюбился в прелестную Рому Клячкину, но получил отказ: она уже была влюблена в молодого поэта-турка. И вот теперь в могилу прелестной Ромы положили милого Вику Некрасова. Впрочем, позднее его все же перезахоронили. Суета сует...

Нечитайло-Андреенко М. Ф., художник, 29.12.1894—12.11.1982

Михаил Федорович Нечитайло-Андреенко был родом из Херсона, учился живописи в Петербурге, до революции участвовал в столичных художественных выставках, эмигрировал в Румынию, позднее переехал в Прагу, где, как и в Бухаресте, оформлял театральные спектакли, еще позднее уехал в Париж (где ж еще жить художнику?). В своей живописи он развивал идеи кубизма и конструктивизма, позднее работал в традициях парижской школы и, как отмечают знатоки, испытывал влияние Константина Терешковича. В Париже и Берлине он неоднократно выставлялся в галереях и салонах (в салоне Независимых и даже в салоне Сверхнезависимых).

Николаев Виктор Викторович, полковник, 26.10.1869—27.04.1946

В своих воспоминаниях «По страницам синодика», написанных в Ярославле лет 20 тому назад, священник о. Борис Старк, на протяжении многих лет отпевавший покойников на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, рассказывает о преображении пансионера старческого дома В. В. Николаева — преображении, которому о. Борис, впрочем, дает вполне реалистическое (хотя вряд ли реальное) объяснение. Жил, рассказывает о. Борис, в старческом доме Сент-Женевьев некий мрачный и вечно небритый Старец со старой и немощной супругой, носившей другую фамилию. Когда пансионер Николаев умер и о. Борис явился для служения обычной панихиды, он увидел покойника и обмер: «Вошел и обмер! Передо мной лежал Император Николай II. Церковный покров оставлял открытыми только лицо и руки. Сходство было поразительное. Тогда я расспросил наших «старожилов» об умершем и оказалось, что это действительно последний оставшийся в живых внук императора Николая I. Сын Вел. Кн. Николая Николаевича старшего от его связи с танцовщицей, кажется, Числовой, с которой он жил открыто, оставив свою законную супругу Вел. Кн. Александру Петровну. Наш старец, таким образом, был сводным братом Великих Князей Николая Николаевича (Верховного Главнокомандующего) и Петра Николаевича... Чисто выбритое лицо, которое я привык видеть заросшим, характерные «николаев­ские» бачки. Сходство было огромное».

Прочитав у о. Старка о преображении пансионера Виктора Николаева, я обратился к исследованию почтенного Жака Феррана о внебрачных детях русских великих князей (здесь есть и Александровы, и Князевы, и Лукаши, и Волынские, и Исаковы, и Кобервейны, и Юнины), снабженному отличным предисловием князя Николая Романова и опирающемуся на труды С. Иконникова и Д. Шаховского. К своему изумлению, никакого Виктора Николаева я там среди многочисленных потомков великого князя Николая Николаевича старшего не нашел. Значило ли это, что «старожилы» подвели о. Бориса Старка? Или он сам перепутал в далеком от Парижа Ярославле и далеком от 40-х годов 1979 году двух Николаевых — Виктора Викторовича, умершего в 1946году, и Владимира Николаевича, который умер в 1942-м и тоже похоронен в Сент-Женевьев? А может, о. Борис внес нечто новое в науку о «морганатических» детях великих князей? Ведь и сам автор предисловия к труду Жака Феррана князь Николай Романов признает, что об этих детях нам известно мало, а о роде Николаевых сам он знает только понаслышке. И все же полагаться на молву и слабеющую память «старожилов» опасно: на скамеечках Ниццы в солнечный зимний день каких только не услышишь «морганатических» баек! Есть, впрочем, серьезные исследования в этой сфере и есть эрудиты, с мнением которых приходится считаться. Таков и Жак Ферран. В кратком предисловии к своему труду о «морганатических» линиях в эмиграции он приводит несколько примеров реального или «предполагаемого» потомства русских императоров в XIX веке, начиная с Павла I. От трех внебрачных связей этого императора (с кн. А. П. Лопухиной, Е. Нелидовой и С. И. Ушаковой) известен сын императора от Ушаковой, вдовы Чарторыйского, вышедшей вторым браком за П. К. Разумовского — Семен Великой, плававший с 12 лет на военных кораблях и умерший на борту где-то у берегов Индии в 1794 году. Некоторые отождествляли этого сына со старцем Федором Кузьмичом (другие уверяли, что старец этот — Александр I). У императора Александра I было много любовных приключений, а стало быть, и много детей. Еще будучи князем-наследником, Александр Павлович стал отцом Николая Лукаша, рожденного Софьей Всеволожской (позднее вышедшей замуж за кн. Мещерского). От долгой связи с Нарышкиной рождено было несколько детей, которые жили недолго. В пору великих боев и побед (в 1814 году император подарил миру француженку М. А. Парижскую, которую растили графиня Ливен и вдовствующая императрицам, и маленькую немку от супруги графа М. М. Сперанского. Братья императора Александра I зачали линию Александровых и Юниных. Что касается императора Николая I, то молва приписывает ему родство с Федором Треповым (при участии одной из княжен Васильчиковых), а также (не подтвержденное) отцовство в случае с кн. Трубецкой (урожденной Мусиной-Пушкиной). С большей определенностью называют императора Николая I как отца Н. В. Исакова (сына Марии Исаковой) и Жозефины (Юзи) Кобервейн, будущей супруги художника Фричеро. Александру II хватило бы и внебрачных детей от нежно любимой Екатерины Долгорукой (кн. Юрьевской), тогда как братьями его были начаты линия Князевых и Николаевых...

Но вот с Виктором Николаевым нас постигла неудача. Однако в любом случае в утешение нам остается безутешная могила генерал-майора Владимира Николаевича Николаева, который действительно был сыном великого князя Николая Николаевича старшего и балерины Мариинского театра Екатерины Числовой.

Николаев Владимир Николаевич,
генерал-майор, 16.06.1873—22.01.1942


Николаева (Заботкина) Мария Дмитриевна, 1878—1951

Отцом Владимира Николаевича Николаева был сын императора Николая I, великий князь Николай Николаевич старший (умерший в Алупке в 1891 году), а матерью — балерина Екатерина Гавриловна Числова, умершая 43 лет от роду и похороненная близ Петербурга (в 1889 году). Владимир Николаевич родился в Петергофе, в 16 лет вступил добровольно в гренадерский кавалергардский полк, дослужился до звания полковника, сопровождал последнего русского императора во время его визита во Францию (в 1913 году) и был награжден орденом Почетного легиона, позднее участвовал в Первой мировой войне, и получил чин генерал-майора. Женат он был четыре раза. С первой женой разошелся в 1907 году, вторая — певица Элеонора Леонсиони — умерла в 1913 году, третья — Ольга Дмитриевна Заботкина (она была ранее замужем трижды, в том числе и за одним из Николаевых), дочь генерал-лейтенанта Д. С. Заботкина, умерла от голода в Ленинграде в 1925 году, после чего Владимир Николаевич женился на ее сестре Марии Дмитриевне. Многочисленное потомство Владимира Николаевича расселилось по средиземноморскому берегу Франции (Тулон, Бандоль, Олюль), внуки его женились на француженках (а одна из племянниц даже вышла за марокканца и живет в Марокко) и вряд ли помнят о примеси императорской крови в своих жилах.

Новаковская Нина Александровна, 30.04.1889—20.01.1966

Под этим надгробьем покоится первая русская женщина-архитектор, выпускница Смольного института и архитектурного отделения Императорской академии художеств. Училась она у Л. Н. Бенуа, участвовала в строительстве морской библиотеки в Кронштадте, в перестройке усадьбы князя Долгорукова в Тульской губернии (по ее проекту). В эмиграцию она уехала в 1919 году, занималась в Париже благотворительностью и общественной работой, была председателем Комитета Смольного института, членом Общеинститутского отделения.

Новгород-Северский Иван Иванович,
«поэт ледяной пустыни», 13.11.1893—10.07.1969


Собственные польские имя и фамилия (Ян Пляшкевич — возможно, он был из ссыльных поляков, которых так много было в Сибири) так не нравились Ивану Ивановичу, что он ими никогда не пользовался: пользовался лишь придуманным им псевдонимом. Родился он в Восточной Сибири, учился в техническом училище в Омске, в военной школе в Иркутске, служил офицером на Первой мировой войне, служил в Добровольческой армии на Гражданской, был произведен генералом Врангелем в полковники. В молодости Иван Иванович исходил пешком и изъездил Сибирь, потом добрался через Болгарию во Францию, учился в Богословском институте, женился на племяннице писателя Ивана Шмелева, писал стихи — о Сибири, о тундре, о снегах, о льдах, о камнях и птицах. Этот факт отмечали как все рецензенты, писавшие о его книгах, так и автор некролога, напечатанного в «Русской мысли», Юрий Терапиано: «Он отличался неувядаемой свежестью души, с большой любовью говорил о цветах, о травах, о птицах и о зверях».

Высоко отозвался о стихах И. И. Новгород-Северского литературовед проф. М. Гофман, так написавший в предисловии к сборнику Новгород-Северского «Аве Мария»: «Ив. Новгород-Северский — поэт совершенно особенный, не похожий ни на кого другого, ни на предыдущих поэтов, ни на своих современников, но настоящий Божьей Милостью Поэт».

Ножин Александр Сергеевич,
1916—1940, Ardennes. Mort pour la France


Русский солдат Александр Ножин пал смертью храбрых («погиб за Францию») 9 июня 1940 года на реке Эн, что в Арденнах, и похоронен, как и его товарищи, русские и французы, на сельском кладбище в Живри. История этой гибели изложена в памятке, выпущенной Содружеством ветеранов:

«Когда показались наступающие немцы, открывшие артиллерийский огонь... французы стали отходить. Тогда один из офицеров — лейтенант — собрал небольшую группу солдат (по словам местных жителей, не более 20 человек), занял вновь позицию и стал отбивать ружейным и пулеметным огнем наступающего противника. Вскоре, однако, эта ничтожная по количеству группа солдат-героев была окружена и смята немцами. На поле боя осталось восемь человек убитых: среди них находился и Ножин».

Если бы все воевали, как неизвестный лейтенант и как солдат Ножин, может, «смешная война» Франции и вся Вторая мировая приняли бы другой поворот, как знать... Бедный герой Александр Ножин родился в годы Первой мировой войны, и всей его жизни между двумя войнами было 24 года...

Нувель (Nouvel) Вальтер Федорович, 26.01.1871—13.04.1949

Вальтер Федорович Нувель был до революции композитор-любитель, эстет и чиновник особых поручений канцелярии Министерства императорского двора. Он посещал в Петербурге самые разнообразные сборища богемы, и однажды на одной из знаменитых «сред» у Вячеслава Иванова подвергся вместе с прочими гостями полицей­скому обыску, о чем повествует в своих «Встречах» поэт Владимир Пяст: «Очень неловко себя чувствовал чиновник министерства двора В. Ф. Нувель, член-организатор вечеров «Современной музыки», друг «Мира искусства». Он понимал, что настроение большинства присутствующих по отношению к нему недружелюбное. Кто-то ему отпустил даже какую-то колкость. В то же время ему было, очевидно, не очень-то приятно подвергаться обыску. Человек маленького роста, с довольно большими усами, эстет с ног до головы, одетый с особым изяществом, куривший особенные папиросы, Нувель был — слишком очевидно для всех — вне всякой политики...»

Неудивительно, что такой человек оказался вскоре в окружении Сергея Дягилева, вошел в «мозговой трест» его антрепризы, а позднее написал книгу о Дягилеве. Звали его в окружении Дягилева «Валечка Нувель».

Нуреев Рудольф, 1938—1992

Под этим невероятным, ни на что здесь не похожим надгробьем, под каменной мозаикой восточного ковра покоится один из великих танцовщиков и балетных постановщиков века — Рудольф Нуреев. «Бедный татарский мальчик» из семьи отставного замполита, родившийся в поезде близ берегов Байкала, увидел в пору голодного детства в Уфе свой первый балет (голодный год моего детства и первый увиденный мною балет тоже пришлись на холмистую Уфу, но это не привело меня на сцену, так что не будем преувеличивать роль детских впечатлений) и возмечтал стать танцовщиком. Он стал им благодаря таланту, упорству, честолюбию, дерзости. Танцевать учила его в Уфе ссыльная дягилевская балерина, потом были Уфимский театр оперы и балета и новая большая победа — он поступил в славное балетное училище в Ленинграде. А потом — сцена Кировского балета, мечты о дальних странствиях (вспоминают его заносчивую фразу: «Я буду танцевать в «Гранд-Опера», а вы будете все тут коптеть») и, наконец, его первые гастроли в Париже. Здесь он (едва ли не единственный из танцовщиков, кто удосужился выучить «иностранный» язык — английский, конечно) сходится с французскими коллегами, высокопоставленными балетоманами и юной поклонницей из богатой чилийской семьи (Кларой Сент), днем и ночью бродит в их компании по Парижу, покупает театральные парики. Те, кому положено блюсти «поведение советского человека за границей», решают, вместо продолжения его выступлений в Лондоне срочно отправить Нуреева назад в Москву. Ему сообщают об этом перед самым отлетом, уже в аэропорту Ле Бурже, откуда труппа улетает в Лондон. По просьбе Нуреева французские друзья, пришедшие на проводы, вызывают в аэропорт Клару, она предупреждает местную полицию, что ее русский друг хочет просить политического убежища во Франции. Полицейские входят в кафе и устраиваются у стойки. Нуреев сидит в зале под охраной двух дюжих стражей. Прыжок в аэродромном кафе становится одним из решающих па в жизни всемирно известного танцовщика. Этим прыжком к свободе Нуреев преодолевает расстояние до стойки. Прежде чем его стражи опомнились, Нуреев успел воззвать к французскому закону, требуя свободы...

Судьба его сложилась на Западе счастливо. По выражению одного из биографов (а о нем написано больше дюжины книг и сотни статей), Нуреев, подобно Анне Павловой, не гастролировал разве что в Антарктике. Успех его на величайших сценах мира был триумфальным, у него были великие партнерши (вроде Марго Фонтейн), уже через два года после бегства он поставил в лондонском Королевском балете сцену из «Баядерки» и стал постановщиком. Он был чуть не десять лет балетмейстером парижского Пале Гарнье (того самого, что русские называли Гранд-Опера). Он богател, покупал виллы, поместья, дома, квартиры, острова, картины... У него были три большие любви (к мужчинам, как водится у выпускников балетных школ) и множество увлечений. Он небрежно отмахнулся от смертельной угрозы СПИДа — и пал его жертвой...

В 1992 году, изможденный болезнью, он ставил в Париже балет «Баядерка». Тот самый, в котором он, еще танцовщиком Кировского театра, в последний вечер перед побегом танцевал в Париже — в июне 1961 года. Теперь Нуреев принимал поздравления (и орден) лежа. Его устрашающая фотография, помнится, появилась тогда во всех французских газетах. Он был олицетворением СПИДа...

Поклонники балета и собратья по сексуальному предпочтению до сих пор устраивают панихиды на его могиле. Нуреев завещал учредить на его деньги стипендии для танцовщиков, отдать часть его наследства на медицинские исследования. Денег, конечно, хватило ненадолго...

Оболенская Анаида Марковна, 1903—1976

Оболенский Андрей Владимирович, 1900—1975

Андрей Владимирович Оболенский был сыном знаменитого кадетского деятеля Владимира Андреевича Оболенского, депутата Думы от Крыма (где было имение его тестя Вимберга), позднее — человека близкого к крымскому правительству кадетов, а еще позднее, в эмиграции, — автора интересных мемуаров. Не собираясь (как и все патриоты-эмигранты) долго засиживаться в эмиграции, Владимир Андреевич дал своим многочисленным детям в Праге русское образование, которое не слишком-то помогало им в их французской жизни. И то сказать, денег на другое образование не было, эта ветвь Оболенских уже и в России была небогата. Отец Владимира Андреевича, князь Андрей Васильевич, был прекрасный, добрый, верующий, деятельный человек, сторонник прогресса и освобождения крестьян, либерал, умница, но... играл в карты (и проигрывал). Его супруга (дочь А. Н. Дьякова и баронессы Дальгейм де Лимузен) была прелестная женщина, поборницаженского образования, создательница женской гимназии в Петербурге. В нее был серьезно влюблен Лев Толстой... Все это, впрочем, мало чем могло помочь покоящемуся здесь их внуку Андрею Владимировичу Оболенскому в городе Париже, который, как и Москва, слезам не верит. Андрей был высокий, молчаливый, настоящий молчун, и он очень нравился энергичным, разговорчивым женщинам. Марина Цветаева без устали таскала его за собой по окраинам Праги и все рассказывала, рассказывала... Он был молчаливым, но не был равнодушным — его легко было увлечь новыми идеями. В Сербии он активно участвовал в делах студенческого христианского движения, но был при этом менее заметным, чем его яркая сестра Александра (Ася), ученица Булгакова, впоследствии — мать Бландина. Кстати, в те сербские времена он и познакомился с русским ученым по фамилии Меньшиков, который преподавал в Сорбонне, кажется, минералогию. Этот человек заказывал Андрею вытачивать каменные пластинки для занятий, и в конце концов Андрей стал обеспечивать этими пластинками чуть не все лаборатории Франции, так что он все меньше и меньше малярничал для заработка... А вообще-то, жизнь была нелегкой, так что подобные ему «эмигрантские дети» не были в восторге от наследия, оставленного им отцами-демократами, отцами-либералами. Они искали свои пути обратно в Россию, свои пути преобразования мира, и неудивительно, что реакцией на либеральное прекраснодушие отцов была их тяга к силе, к коричневому и красному фашизму, к Красной Армии, «перерожденному комсомолу». Андрей с братом тоже увлекались идеями «младороссов», слушали одуряющие речи Казем-Бека. Господь их сохранил от «сотрудничества», потому что до «перерожденного комсомола» ведь было далеко, а ГПУ — вот оно, всегда рядом... И он, и энергичная его, обаятельная, но отнюдь не простая жена Анаида пытались выбраться из этого тупика, из этой скудости. Анаида была из московской купеческой семьи. В Париж приехала из Москвы с братом-пианистом и с матерью, сестра осталась в Германии, семью разметало по свету. Одно время Анаида с Натальей Оболенской даже учились на курсах авиационных механиков, позднее Анаида возлагала надежды на то, что немцы все-таки прогонят большевиков и можно будет вернуться. После советской победы и Андрей, и Анаида взяли советские паспорта и даже написали кузине Андрея в Ленинград, что хотят приехать. Кузина страшно перепугалась и отнесла письмо «куда надо». Там сказали: пусть едут — такая была политика «где надо». Кузина передала им в письме этот совет, но предупредила, что вряд ли им удастся найти общий язык, столько воды утекло. Андрей и Анаида никуда не двинулись, но, попадая в круг семьи, дразнили всех рассказами о безумных успехах стахановского движения, пятилетки, семилетки... А умела ведь она бывать и доброй, и остроумной, прелестная эта Анаида Марковна (армянка, как и жена младшего Андреева брата — Льва), и детей любила (племянник ее Алеша, ныне профессор в Ницце, этого не забыл)... Ну а потом прошла еще одна французская бесплановая семилетка, еще и еще одна, минуло и французское «славное тридцатилетие» — Андрей умер 75 лет от роду, а жена его еще через год...

Надо сказать, что и на Сент-Женевьев-де-Буа, и на кладбище Кокад в Ницце, и в городке Борм-ле-Мимоза покоятся представители разных ветвей рода Оболенских. Николай Николаевич Оболенский, живший в Ницце, состоял в родстве с матерью знаменитого советского писателя Константина (Кирилла) Симонова. Маститый писатель, обаятельный Симонов бывал в гостях у французского родственника, который позднее жаловался своим друзьям из Ниццы на странности неровного характера своего московского гостя. Вряд ли обитателю послевоенной Ниццы понятна была вся сложность и двусмысленность миссии, которая возложена была на плечи его знаменитого «выездного» родственника...

Оболенская (урожд. Макарова) Вера (VickY), lieutenant F. F. G., 24.06.1911—4.08.1944, fusille par les nazi a Berlin

33-летняя красавица княгиня Вера (Вики) Оболенская была во время немецкой оккупации одним из организаторов резистантской сети информации. Она была арестована 17 декабря 1943 года и во время непрестанных двухнедельных допросов держалась (по свидетельству немцев) с удивительным мужеством. Гестаповцы склоняли ее к сотрудничеству, напоминая, что они ведут войну лишь против коммунистов и евреев (лозунг на русском консульстве в Белграде в пору оккупации гласил: «Победа Германии — свобода для России»). На все уговоры княгиня Оболенская отвечала:

— Я русская и всю свою жизнь прожила во Франции. Я не предам ни свое отечество, ни страну, давшую мне приют... Я верующая христианка, и потому я не могу быть антисемиткой... Вам этого не понять.

Она, единственная из всех арестованных, отказалась просить нацистов о помиловании и была казнена.

Княжна Оболенская Нина Александровна, 14.01.1898—6.07.1980

Вместе с младшей сестричкой Мией Нина Оболенская стала в 20-е годы в Париже модной манекенщицей. Одна из ее коллег так вспоминала о ней в беседе с А. Васильевым: «...Нина Оболенская была очаровательной. Она была веселой, миловидной и всегда почему-то очень часто моргала...» В 1922 году Нина Оболенская вышла замуж за бывшего полковника лейб-гвардии уланского полка Константина Васильевича Балашова, с которым позднее разошлась. Жизненный путь лейб-гвардейцев в эмиграции не был усыпан розами... Гордостью семьи Оболенских был брат Николай, который после своего участия в Сопротивлении, заключения в Бухенвальде и гибели его жены-героини, расстрелянной нацистами в берлинской тюрьме, стал священнослужителем...

Оболенский Николай, archipretre, 4.01.1900—5.07.1979

В последнюю войну старший брат двух прелестных манекенщиц Нины и Мии Оболенских Николай Александрович Оболенский (сын княгини Саломии Николаевны Оболенской, урожденной Мингрель­ской) сражался во французском Сопротивлении, был заключенным нацистского лагеря Бухенвальд. Связной в Сопротивлении была и его жена Вера (Вики) Оболенская. Вернувшись в Париж, князь долго ждал возвращения любимой жены. Она не вернулась. Она была казнена нацистами в берлинской тюрьме. Князь Николай Оболенский постригся в монахи, был рукоположен в священники, позднее стал архимандритом...

Николай Оболенский писал стихи. Некоторые из них были напечатаны в 1947 году в коллективном сборнике Объединения молодых деятелей русского искусства и науки.

В. Варшавский цитирует в своей книге о «незамеченном поколении» трогательные строки Николая Оболенского о гибели русского добровольца:


И вот несут — глаза в тумане,

И в липкой глине сапоги.

А в левом боковом кармане

Страницы Тютчева в крови.


На надгробной плите Николая Оболенского (на участке легионеров) стоят также имена его героини-жены Вики Оболенской (похороненной где-то в Берлине) и его старшего друга, французского генерала, крещеного еврея Зиновия Пешкова (урожденного Свердлова; надпись: «Легионер Пешков»).

Кн. ОБОЛЕНСКИЙ Сергей Сергеевич, 2.09.1908—18.03.1980

В начале 1928 года 19-летний князь Сергей Оболенский возглавлял южно-германское отделение («очаг») младороссов, входил в Верховный совет «Молодой России», печатал монархические заметки в немецкой прессе и в газете русских фашистов, разделял национал-социалистические идеи Гитлера, осуществлял связь между русским фашистским РОНДом и Главой младороссов Казем-Беком. Позднее, в годы войны он был во французском Сопротивлении в Пиренеях, после войны стал советским патриотом и даже поступил на службу в Совинформбюро, однако, как сообщает биограф Казем-Бека М. Массип, «был оскорблен грубостью советских коллег и опамятовался». С годами процесс созревания князя зашел довольно далеко, ибо, узнав о бегстве бывшего Главы из США в Москву (в 1956 году) и ознакомившись с покаянным письмом Казем-Бека в «Правде», С. С. Оболенский напечатал в парижском журнале «Возрождение» (март 1957 года) статью «Конец Казем-Бека», в которой писал, что бывший Глава «клевещет на Америку с маниакальной ненавистью» и «вдалбливает русским мысль о том, что вся политическая эмиграция состоит на жалованье у «империалистов». Видимо, он пытается помочь этими утверждениями советскому режиму, который пришел в упадок и открыто отвергаем ныне русским народом». Приговор бывшему Главе и «кузену», вынесенный Оболенским, хотя и со значительным опозданием, звучал сурово: «Бывший неудавшийся шеф эмигрантской «Молодой России» впал в физическое и политическое ничтожество». Вступаясь за своего героя, биограф Казем-Бека писательница М. Массип высказывает предположение, что, если бы после войны Казем-Бек взял советский паспорт и поработал аж в Совинформбюро, как Оболенский.то бывший Глава не ринулся бы в Москву в 1956 году. Вступаясь за покойного Оболенского, мы могли бы напомнить писательнице Массип, что, если бы Казем-Бек в войну не сбежал через Испанию в США, бросив своих соратников, а остался в Сопротивлении и вернулся в Париж, как Оболенский, он бы уже в конце 40-х годов кормил вшей на нарах в Гулаге, как бедный И. Кривошеин, а не ел икру на приемах в иностранном отделе Патриархата в 1957…году. Легко ли предугадать пути судьбы?



<< предыдущая страница