www.uzluga.ru
добавить свой файл
  1 ... 9 10 11 12 13 ... 40 41

В КАМЕННОМ ГРОБУ



Содержание в равелине было ужасным. С ужасом я читаю письма врача равелина Вильмса.

"Содержащийся в камере №° 6 Алексеевского равеляна арестант, вследствие сильнейшего разрыхления и «иъязвления десен цингою, не может есть черного хлеба, а потому считаю необходимым отпускать сказанному арестанту вместо отпускаемого ему черного хлеба, по одному фунту белого хлеба в сутки".

Комендант разрешил выдавать белый хлеб, но это уже не помогло. 13 июля 1883 г. Вильмс рапортовал: «Содержащийся в камере № 6 Алексеевского равелина арестант сего 13 июля 1883 года в 7 часов утра скончался от продолжительного изнурительного поноса вследствие бугорчатого страдания кишечного канала". А через два дня последовал новый рапорт Вильмса: "Так как содержавшийся в № 6 Алексеевского равелина арестант помер 13-го сего июля от изнурительного поноса, каковая болезнь в местах тюремного заключения имеет наклонность принимать заразительный характер, то честь имею всепокорнейше просить распоряжения вашего высокопревосходительства об уничтожении всего грязного белья, одежды, равно как и тюфяков, пропитанных испражнениями больного, равно о дезинфекции твердых вещей и об обмытии самой камеры".


Исполняя предписание коменданта, Вильмс начал с 7 августа представлять еженедельные рапорты. В первом из них он доносил, что "арестанты, содержащиеся в камерах Алексеевского равелина, за исключением содержащегося в №° 9, все пользуются врачебным пособием, так как все в течение прошлой зимы были одержимы скорбутом. Содержашийся в №° 9 совершенно здоров. Арестант, содержащийся в № 8, страдая белою опухолью правого коленного сустава, без оперативного лечения не подает надежды на выздоровление, хотя в настоящее время прямой опасности для его жизни не предвидится. Арестант, содержащийся в №° 19, страдая изнурительной лихорадкой с поносом, при совершенном упадке сил и питания, подает мало надежды не только на выздоровление, но и на продолжительность жизни".

№ 9 — совершенно здоровый — это М.Н.Тригони, который был самым мощным из всех заключенных в равелине. Но и его скоро Вильмс признало в числе больных. У него тоже была цинга, но она не осложнилась другими болезнями и не причиняла ему сильных физических страданиий, когда он лежал.

А о №№ 8 и 19 — Мартын Лангансе и Макар Тетерке — Вильмс подал 9 августа специальный рапорт: "Содержащиеся в №№° 8 и 19 Алексеевского равелина арестанты находятся в столь тяжелом болезненном состоянии, что требуют постоянной посторонней помощи, а потому при условиях одиночного заключения лечение этих больных невозможно: без особого ухода и без врачебного наблюдения арестанты эти неминуемо бывали и ранее, заглядывали в дверное стеклышко, но в казармы не заходили. После отъезда Оржевского Клеточникову стали давать молоко и белый хлеб".

6 августа Вильмс донес специально о "здоровьи" № 8 и№ 19: "Сим честь имею всепокорнейше просить распоряжения вашего превосходительства об отпуске содержащимся в №№ 8 и 19 Алексеевского равелина арестантам, независимо от отпускаемого им молока, еще по три стакана чаю в сутки так как арестант, содержащийся в № 8, по роду своей болезни требует усиленного питания, арестант же, содержащийся в № 19, страдая изнурительной лихорадкой с поносом, не может принимать никакой пищи и не может пить ни воды, ни квасу".

6 августа Вильмс представил коменданту следующий рапорт "Содержавшийся в камере № 14 Алексеевского равелина арестант по фамилии, согласно заявлению смотрителя, Баранников сего августа 6 дня в 7 3/4 часа утра умер от скоротечной чахотки". О его последних днях и минутах рассказывает сидевший с ним рядом (в № 15) Поливанов: "Баранников уже не вставал с постели и не мог отвечать на мой стук! Он был уже при смерти, и его стоны разрывали мне сердце. Тот, кто сам не бывал в подобных условиях, едва ли может себе представить, какая это адская мука, знать, что рядом с тобой, отделенный только стеною, мучается в агонии твой товарищ, может быть, твой близкий, дорогой друг, одинокий, беспомощный, лишенный возможности перед смертью увидеть хоть один любящий взгляд, услышать хоть одно теплое слово, и ты бессилен чем-нибудь облегчить его страдания. Ужасно, ужасно! Это доводило меня до исступления, и я бегал по камере, как дикий зверь в клетке. Дней через восемь Баранников умер. Я помню, его стоны разбудили меня в 3 часа утра и я уже не мог более заснуть. Он стонал часа полтора подряд. Жандармы шушукались в коридоре, часто подходили к дверям и заглядывали в стеклышко, но не входили к нему. Наконец, он стал стихать, стихать и совсем замолк. Прошлр минут пять, и вдруг снова раздался стон, пронзительный, протяжный, и сразу резко оборвался. Все было кончено. В шесть часов при обычном утреннем обходе в № 14 зашел Соколов и сейчас же вышел».

9 августа Вильмс рапортовал: "Содержавшийся в № 19 Алексеевского равелина арестант по фамилии, согласно заявлению смотрителя равелина, Тетерка, сего 9 августа 1883 года в 8 часов вечера скончался от продолжительной изнурительной лихорадки, развившейся после воспаления правой подреберной плевы". Впоследствии 25 августа Вильмс доносил: "Содержавшийся в №° 19 Алексеевского равелина арестант в последние недели своей жизни страдал изнурительным поносом, принимающим иногда характер заразительности, а потому считаю необходимым все мягкие вещи, загрязненные сказанным умершим арестантом, как-то: тюфяк, подушка, одеяло, тулуп, равно и грязное белье того арестанта подвергнуть уничтожению через сожигание. Самая камера должна быть вымыта щелоком и выбелена".

Макар Тетерка — стойкий и выдержанньш рабочий-революционер отходил к смерти незаметно, в полном одиночестве. Он не мог ни с кем даже перестучаться, так как занимал последнюю камеру в коридоре, отделенную от другах камерой, в которой сидел впавший в умопомешательство Арончик.

14 августа Вильмс доносил, что в равелине пользуются врачебной помощью 11 человек. Затем следовало добавление о № 8 — Ларгансе: "Болезнь арестанта, содержащегося в камере №° 8 Алексеевского равелина, несколько ухудшилась, так как у больного арестанта появилось в течение последней недели кровохаркание, состояние болезни вообще подает мало надежды на выздоровление".

Через неделю, 21 августа, Вильмс доносил о том, что по состоянию своего здоровья все заключенные в равелине пользуются врачебной помощью, а о Лангансе сообщил: "Состояние болезни арестанта, содержащегося в камере №° 8 того равелина, не представляет перемены к лучшему, так как больной, по сильно-болезненному страданию своей правой нижней конечности, не может лежать иначе как только на правом боку, то при крайнем исхудании больного угрожают образоваться пролежни в области большого вертела правого бедра. Для предупреждения таковых пролежаний считаю необходимым приобрести для содержащегося в камере № 8 Алексеевского равелина больного арестанта круглые резиновые подушки».

Через неделю Вильмс доносил, что "в камерах Алексеевского равелина все арестанты, за исключением содержащегося в камере № 9, пользуются врачебными средствами. Состояние болезни арестанта, содержащегося в №° 8 Алексеевского равелина, безнадежно, так как вследствие бугорчатного страдания колена правой нижней конечности появились и приняли угрожаюший характер поражения бугорчаткой как легкого, так и кишечного канала. Бывший доселе понос принял вид изнурительного поноса; кровохаркание усилилось и не уступает никаким средствам".

Еще через неделю в рапорте Вильмса от 4 сентября читаем: "В камерах Алексеевского равелина все арестанты пользуются врачебной помощью. В состоянии болезни арестанта, содержащегося в камере № 8 Алексеевского равелина, никаких перемен к лучшему не замечается».

Следующий еженедельный рапорт Вильмса от 11 сентября давал следующие сведения: "В камерах Алексеевского равелина все арестанты пользуются врачебными средствами. Состояние болезни арестанта, содержащегося в камере №° 8 Алексеевского равелина, еще ухудшилось, значительно явстаеннее стал упадок сил; сознание начинает потемняться". Не успел еще Вильмс подать этот рапорт, как ему пришлось писать новый:

"Содержащийся в № 8 Алексеевского равелина арестант Ланганс сего сентября 11 дня 1883 года в 2 1/2 часа пополудни скончался от бугорчатной легочной чахотки, развившейся вследствие хронического бугорчатого страдания правого коленного сустава". 0 последних днях Ланганса рассказывает М.Н.Тригони, сидевший с ним рядом (в №° 9): "У Ланганса цинга проходила, открылось сильное кровохаркание, ходил он с большим трудом. Все время лежал он и лишь изредка добирался до стены, чтобы перемолвиться словом. Он не думал, что у него чахотка, и верил в свое выздоровление... Несмотря на сильные страдания, душевной бодрости Мартын Рудольфович не терял. Впоследствии вставать с постели он уже не мог, и если хотел сказать что-нибудь, то брал в руку башмак и, лежа, с кровати, стоявшей вдали от стены, стучал по полу, а я отвечал ему стуком в стену. В конце августа начали выводить на прогулку. Ланганс обратился с просьбой к доктору дать ему костыли, чтобы иметь возможность подышать свежим воздухом 1/4 чара. Доктор ответил, что без коменданта разрешить он не может, но что доложит об этом коменданту... На следующий день доктор зашелел к Лангансу и объявил ему, что "комендант не разрешает вещать костьми".


Богатую жатву собрала смерть за три месяца 1883 года (июль—сентябрь)... Под давлением смерти режим был не-сколько улучшен, но стоило только здоровью заключеченных чуть поправиться, как аккуратное начальство сейчас же начинало уничтожать маленькие улучшения в пище, отнимать молоко и т.д.

Весной 1884 года цинга вернулась в равелин, и смерти нашлось дело.

8 марта 1884 года Вильмс донес коменданту: "У содержащегося в № 1 Алексеевского равелина арестанта, страдавшего до того эпидемическим катаром воздухоносных путей (гриппом), в настоящее время развилось остро-катаральное воспаление обоих легких с опасным для жизни характером, о чем вашему высокопревосходительству, на основании предписания от 9 августа 1883 года за № 662, донести честь имею".

№° 1 — это Александр Михайлов, изолированный в коротком коридоре равелина. А 18 марта Вильмс доносил уже о смерти Михайлова: "Содержавшийся в камере № 1 Алексеевского равелина арестант, именовавшийся, по заявлению смотрителя того равелина, Александром Михайловым, сего марта 18 числа 1884 года умер в 12 часов дня от остро-катарального воспаления обоих легких, перешедшего в сплошной отек обоих легких".

Так сошел в могилу, на 29-м году жизни любимый товарищами Михайлов. "В узких рамках русской жизни он не имел возможности развернуть силы в широком масштабе и сыграть крупную роль в истории, но в революционной Франции XVIII века он был бы Робеспьером" — так оценивает А.Д.Михайлова В.Н.Фигнер.

Смерть Михайлова опять вызвала послабление режима.

В рапорте 1 апреля 1884 года находим любопьпные подробности: "Состояние арестантов, содержащихся в камерах Алексеевского равелина, удовлетворительно, лишь у арестанта, содержащегося в камере № 18, проявляются признаки цинги, которою болезнью сказанный арестант страдал довольно сильно и в прошлом 1883 году весною. При наступлении настоящего теплого времени считал бы весьма полезным выставить в камерах зимние оконные рамы, так как камеры Алексеевского равелина лишены всякого приспособления для вентиляции, а при наклонности здания к постоянному удержанию сырости в нижних частях стен, прекращение топки невозможно".

Комендант разрешил выставить зимние рамы.

В рапорте Вильмса от 8 июля 1884 года находим следующие сведения о здоровье узников равелйна:

"Состояние болезни арестанта, содержащегося в камере № 3 Алексеевского равелина, несколько ухудшилось. У арестанта, содержащегося в камере № 16 Алексеевского равелина, замечается упадок питания — вследствие упорного произвольного голодания. Состояние здоровья остальных арестантов, содержащихся в Алексеевском равелине, удовлетворительно'.'

№ 3 — М.Ф.Грачевский, № 16 - Николай Николаевич Колодкевич.

А 24 июля Вильмс доносил о смерти Колодкевича: "Содержащийся в камере М° 16 Алексеевского равелина арестант, именовавшийся, по заявлению смотрителя равелина, Николаем Колодкевичем, вследствие много раз повторявшихся продолжительных произвольных голоданий, 23 сего июля 1884 года в 10 часов вечера умер от истощения сил, несмотря на все принятые меры насильственного кормления".

18 сентября Вильмс рапортовал, что в камерах Алексеев ского равелина все арестанты в течение последней недели пользовались врачебной помощью.

Врач считал, что при светлых часах дня следует увеличить для больных арестантов продолжительность прогулки на открытом воздухе. Комендант внял заявлению доктора и предписал смотрителю Соколову: "Выводить арестантов усталовленным порядком, по одиночке, на прогулку в сад по возможности на продолжительное время, при чем поощрять их заниматься во время прогулки физическим трудом, т.е. перекидыванием песку с места на место и подметанием дорожек в саду, для чего обязываю вас иметь в саду несколько кучек песку, деревянные лопаты и метлы".


Условия жизни в равелине буквально разрушали организм заключенных. Более крепкие организмы подстерегала болезнь души — сумасшествие. Так было с Игнатием Ивановым.

2 августа комендант переслал директору департамента полиции следующий рапорт доктора Вильмса от 1 августа: "Вследствие предписания вашего высокопревосходительства в наддиси от 31 июля 1883 года за № 634 свидетельствовал я сего числа, в присутствии смотрителя Алексеевского равелина капитана Соколова, состояние здоровья содержащегося в камере №° 17 арестанта, состоящего по списку, по заявлению смотрителя Соколова, под именем Игнатия Иванова, но сам себя именующего Петром Непомнящим родства, при чем оказалось нижеследующее: арестант небольшого роста, крепкого телосложения, при наружном осмотре представляет по всему телу мелко-ужеватую сыпь, глаза несколько выпячились.

Обострилось желание ломать руки, кричать, неистовствовать, разбить голову...»

2 сентября департамент полиции уведомил коменданта, что Игнатий Иванов, как страдающий расстройством умственных способностей, подлежит переводу для пользования в Казанскую окружную лечебницу во имя божией матери всех скорбящих.

4 сентября в 12 часов ночи, при совершенной тайне, Игнатий Иванов переведен в дом Трубецкого бастиона, а отсюда 5 сентября отправлен по назначению.

Любопытно, что генерал Ганецкий еще раз заставил доктора Вильмса рапортовать об Игнатии Иванове 5 сентября уже после перевода его из равелина: "Во исполнение переданного мне секретарем управления приказания вашего высокопре-восходительства, честь имею донести, что арестант Игнатий Иванов, действительно, выказывает постоянные припадки мрачного умопомешательства религиозного характера, но для точного определения степени расстройства умственных способностей сказанного арестанта необходимо продолжительное, обставленное особыми приспособлениями, наблюдеше за тем арестантом, чего нет возможности исполнить при заключении арестанта в одиночной камере крепостных арестантских помещений".

Об этом увозе Игнатия Иванова ярки воспоминания М.Ф.Фроленко: <<Среди гробовой тишины вдруг раздался отчаянный крик погибающего человека, за криком последовала короткая возня — борьба, и слышно было, как что-то тяжелое пронесли по коридору. Что такое? Бьют кого? Или сошел кто с ума? Ужас, отчаяние, жалость охватили разом все существо от сознания своего бессилия слезы заполнили глаза...».

Когда начальство нашло, что Иванов достаточно выдечился в Казанской больнице, оно перевело его в Шлиссельбургскую тюрьму, где он и умер "от чахотки".

Сошел с ума в 1884 году и Арончик. Его помешательство было тихое, и начальство не сочло нужным переводить егс подобно Иванову, в больницу для умалишенных. Так в тихом безумии он был переведен в Шлиссельбургскую тюрьму. С параличом ног, он не вставал с койки, из камеры не выходил и умер 2 апреля 1888 года.


Несмотря на тяжелейшие условия содержания, заключенные старались поддерживать друг друга.

Поливанов вспоминает, как, например, Колодкевич искусно умел затрагивать в его душе все то, что могло поддержать веру и надежду да будушее, энергию и бодрость духа, так необходимые для борьбы с душевным и физическим недугом, все еще не покидавшим его. Колодкевич внимательно следил за моим душевным состоянием, писал Поливанов, и умел его верно понять… Он со своими больными ногами простаивал на костылях по целому часу, заставляя меня рассказывать о моих охотничьих воспоминаниях, о детстве, он просил меня описывать нашу усадьбу, сады, рощу, моего отца, сестер; интересовался мелкими подробностями моей личной жизни. Как часто я отходил от стены успокоившись, с примиренной и охваченной добрым чувством душой, в которой оно сменяло злобный порыв отчаяния, когда я готов был пробовать разбить голову о стену... Я не сомневаюсь в том, что главным образом соседству Колодкевича я обязан тем, что окончательно не сошел с ума и не лишил себя жизни.


<< предыдущая страница   следующая страница >>